![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Jul. 13th, 2001
(no subject)
Jul. 13th, 2001 08:19 pmМастер сюжета точно знает, что число ситуаций/характеров конечно. Сюжет рождает алогичная (?) комбинация этих двух переменных? Колебания сюжета? - Как ни изобрази синусоиду, - сплюсни, растяни и т.д.
Приемная нотариуса, волшебные сказки, полицейский участок, склад бакалеи, сны, семейные дрязги (как источники).
Приемная нотариуса, волшебные сказки, полицейский участок, склад бакалеи, сны, семейные дрязги (как источники).
(no subject)
Jul. 13th, 2001 10:36 pmВот тут объясняют, почему я всю жизнь ненавидела совок.
Как известно, цивилизация, придя на смену дикости, налагает запрет на кровосмесительные браки, потому что они ведут к вырождению потомства. Кажется, СССР - первый пример цивилизации, построенной на духовном кровосмесительстве: сын замещает Отца в лоне матери-земли. Этим исключением советская цивилизация подтвердила правило, быстро впав в состояние дикости и социально-биологического вырождения.
Кстати, не случайно Библией этого нового кровосмесительного мира стал роман Горького "Мать". И тем более не случайно, что героем этого романа стал сын, который повел мать за собой. Злобный отец-самодур, выведенный на первых страницах, быстро умирает от запоя, - так автор рассчитывается с верой в Отца, этим "опиумом народа", чтобы освободить рядом с матерью место для сына.
Вот они остаются - двое, и что это, как не сыновняя смелая попытка овладеть и материнская робкая готовность отдаться: "Она слушала его со страхом и жадно. Глаза сына горели красиво и светло... - Какие радости ты знала? - спрашивал он. - Чем ты можешь помянуть прожитое? ... Ей было сладко видеть, что его голубые глаза, всегда серьёзные и строгие, теперь горели так мягко и ласково... Он взял её руку и крепко стиснул в своих. Её потрясло слово "мать", сказанное им с горячей силой, и это пожатие руки, новое и странное ... И, обняв его крепкое, стройное тело ласкающим теплым взглядом, заговорила торопливо и тихо..." [5]
Не правда ли, "тургеневская" вышла сценка, с этим "странным пожатием" и "горячей силой", с "он" и она" и разгорающейся между ними трудной страстью, - только гораздо грубее, чем у Тургенева, а главное, "он" и "она" - сын и мать. "Это великолепно - мать и сын рядом...!" - заучивали мы со школьных лет, не чувствуя горькой подоплеки этих волнующих слов. И писали сочинения о том, как мысли и дела сына переполняют мать, как под влиянием Павла распрямляется ее душа и молодеет тело.
Впоследствии Горький приоткрыл секрет своего мировоззрения - как это часто бывает с эротически опасными, "вытесненными" темами, в виде отсылки к другому писателю, Михаилу Пришвину, в сочинениях которого он находит и горячо одобряет дух всеобъемлющего инцеста с матерью-природой.
"...Это ощущение земли, как своей плоти, удивительно внятно звучит для меня в книгах Ваших, муж и сын великой матери.
Я договорился до кровосмешения? Но ведь это так: рожденный землею человек оплодотворяет ее своим трудом..." [6]
Здесь ясно высказано то, что подсознательно заключено в образе Павла Власова - "мужа и сына великой матери" - и придает этому образу архетипическую глубину. Горький осознает, что "договорился до кровосмешения", но поскольку это уже архетип целой новой цивилизации, постыдность признания исчезает, наоборот, заменяется гордостью за человека, сумевшего героически оплодотворить собственную мать. И труд при этом мыслится не как послушание Отцу, не как проклятие, возложенное Им на сына за первородный грех, но именно как пронзительная радость совокупления с Матерью-Природой
Как известно, цивилизация, придя на смену дикости, налагает запрет на кровосмесительные браки, потому что они ведут к вырождению потомства. Кажется, СССР - первый пример цивилизации, построенной на духовном кровосмесительстве: сын замещает Отца в лоне матери-земли. Этим исключением советская цивилизация подтвердила правило, быстро впав в состояние дикости и социально-биологического вырождения.
Кстати, не случайно Библией этого нового кровосмесительного мира стал роман Горького "Мать". И тем более не случайно, что героем этого романа стал сын, который повел мать за собой. Злобный отец-самодур, выведенный на первых страницах, быстро умирает от запоя, - так автор рассчитывается с верой в Отца, этим "опиумом народа", чтобы освободить рядом с матерью место для сына.
Вот они остаются - двое, и что это, как не сыновняя смелая попытка овладеть и материнская робкая готовность отдаться: "Она слушала его со страхом и жадно. Глаза сына горели красиво и светло... - Какие радости ты знала? - спрашивал он. - Чем ты можешь помянуть прожитое? ... Ей было сладко видеть, что его голубые глаза, всегда серьёзные и строгие, теперь горели так мягко и ласково... Он взял её руку и крепко стиснул в своих. Её потрясло слово "мать", сказанное им с горячей силой, и это пожатие руки, новое и странное ... И, обняв его крепкое, стройное тело ласкающим теплым взглядом, заговорила торопливо и тихо..." [5]
Не правда ли, "тургеневская" вышла сценка, с этим "странным пожатием" и "горячей силой", с "он" и она" и разгорающейся между ними трудной страстью, - только гораздо грубее, чем у Тургенева, а главное, "он" и "она" - сын и мать. "Это великолепно - мать и сын рядом...!" - заучивали мы со школьных лет, не чувствуя горькой подоплеки этих волнующих слов. И писали сочинения о том, как мысли и дела сына переполняют мать, как под влиянием Павла распрямляется ее душа и молодеет тело.
Впоследствии Горький приоткрыл секрет своего мировоззрения - как это часто бывает с эротически опасными, "вытесненными" темами, в виде отсылки к другому писателю, Михаилу Пришвину, в сочинениях которого он находит и горячо одобряет дух всеобъемлющего инцеста с матерью-природой.
"...Это ощущение земли, как своей плоти, удивительно внятно звучит для меня в книгах Ваших, муж и сын великой матери.
Я договорился до кровосмешения? Но ведь это так: рожденный землею человек оплодотворяет ее своим трудом..." [6]
Здесь ясно высказано то, что подсознательно заключено в образе Павла Власова - "мужа и сына великой матери" - и придает этому образу архетипическую глубину. Горький осознает, что "договорился до кровосмешения", но поскольку это уже архетип целой новой цивилизации, постыдность признания исчезает, наоборот, заменяется гордостью за человека, сумевшего героически оплодотворить собственную мать. И труд при этом мыслится не как послушание Отцу, не как проклятие, возложенное Им на сына за первородный грех, но именно как пронзительная радость совокупления с Матерью-Природой
И дальше :
Jul. 13th, 2001 10:48 pmЛюбопытно проследить, как философские убеждения Ленина сплетаются с его эротическими пристрастиями в сфере ярко двуполого, любвеобильного русского языка. Понятия мужеского рода: "Бог", "дух", "знак", "символ", "иероглиф" - отвергаются и осмеиваются, объявляются мнимыми или в лучшем случае вторичными, тогда как положительные философские упования неизменно облекаются в слова женского рода: "материя", "реальность", "истина", "данность", "природа".
Причем, для Ленина природа, конечно, не просто жена или невеста, сужденная человеку, а именно мать, дающая ему жизнь. Этому посвящена целая полемическая глава "Существовала ли природа до человека?", где матерепоклонник обрушивается на тех эмпириомонистов, кто отстаивал простые супружеские отношения "центрального члена", т.е. человеческого субъекта, с окружающей его действительностью. Они исходили из понятия "принципиальной коородинации", предполагающей соотносимость человека и чувственно воспринимаемой им среды, взаимоопределяемость их свойств, тогда как Ленин настаивал, что человек порождается этой средой, а затем уже вступает в отношения с нею.
. Весь ленинизм есть увлеченность заветно-запретным лоном, вплоть до знаменитой формулы философского сладострастия:
"Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его"
где каждое слово шуршит грамматической юбкой. В этом определении материи все слова - женского рода, кроме самого "человека", как "центрального члена". Человек лишенный Отца, остается наедине с женственой материей, которая "отдается" ему в его ощущениях
Так, в суровые годы "реакции", т.е. поражения сынов от батюшки-царя мстительно закладывалась Эдипова философия будущего кровосмесительства. А дальнейшее развитие этого комплекса можно найти хотя бы в знаменитых словах перевоспитателя растений, агронома И. В. Мичурина: "Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее - наша задача". [8] Я вспоминаю, с каким упоением школьные учителя твердили нам эту заповедь воинствующего материализма, достигая какого-то речевого оргазма на решительном, сладостном слове "взять". Взять у матери-природы те милости, которая сама она вовсе не расположена нам оказывать...
Причем, для Ленина природа, конечно, не просто жена или невеста, сужденная человеку, а именно мать, дающая ему жизнь. Этому посвящена целая полемическая глава "Существовала ли природа до человека?", где матерепоклонник обрушивается на тех эмпириомонистов, кто отстаивал простые супружеские отношения "центрального члена", т.е. человеческого субъекта, с окружающей его действительностью. Они исходили из понятия "принципиальной коородинации", предполагающей соотносимость человека и чувственно воспринимаемой им среды, взаимоопределяемость их свойств, тогда как Ленин настаивал, что человек порождается этой средой, а затем уже вступает в отношения с нею.
. Весь ленинизм есть увлеченность заветно-запретным лоном, вплоть до знаменитой формулы философского сладострастия:
"Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его"
где каждое слово шуршит грамматической юбкой. В этом определении материи все слова - женского рода, кроме самого "человека", как "центрального члена". Человек лишенный Отца, остается наедине с женственой материей, которая "отдается" ему в его ощущениях
Так, в суровые годы "реакции", т.е. поражения сынов от батюшки-царя мстительно закладывалась Эдипова философия будущего кровосмесительства. А дальнейшее развитие этого комплекса можно найти хотя бы в знаменитых словах перевоспитателя растений, агронома И. В. Мичурина: "Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее - наша задача". [8] Я вспоминаю, с каким упоением школьные учителя твердили нам эту заповедь воинствующего материализма, достигая какого-то речевого оргазма на решительном, сладостном слове "взять". Взять у матери-природы те милости, которая сама она вовсе не расположена нам оказывать...